25.10
Администрация вернулась и скоро доберется до всех вас! Трепещите и раздавайте долги по постам.
13.09
Администрация форума на две трети в отъезде/собирается уехать. Просим никого не пугаться, не теряться, обращаться к Славе и Сюркуфу, а так же писать посты.
Возможно, в октябре будет перекличка.
20.08
Репрессии и проверка актуальности личных эпизодов, подробности здесь.

14.07
Мини-обновление квестов. Ознакомиться и записаться можно здесь.

10.07
Смена одёжки форума, обеспеченная прекрасной бернкастель. Давайте пожелаем ей побольше кошечек за подарок.
Если выявите баг, пишите в ЛС Нагато.

03.07
Основные проблемы, вызванные переездом серверов, исправлены. Однако, мелкие глюки могут наблюдаться до сих пор. Просим игроков писать посты в текстовых редакторах или хотя бы копировать их туда перед отправкой.

30.06
Проблемы с авторизацией и загрузкой страниц. Исправление грядёт в ближайшие дни, а пока выйти из учётной записи или зайти в неё возможности нет. Набираемся терпения и ждём.

17.06
Всех игроков, желающих играть далее, просим зайти в тему "Общий сбор". Это не перекличка, а попытка свести сюжетные линии во что-то объективное, в связи с перекройкой административного состава. Ругаться можно в личке Нагато.
Всем, сдающим сессию, курсовые и дипломы, желаем удачи!

Kantai Collection FRPG

Объявление

Добро пожаловать на ФРПГ, в основе своей берущую идею игры Kantai Collection. Гостям и пользователям мы желаем осваиваться и располагаться поудобнее, ведь на форуме сейчас царствует ветер перемен, несущий немало сюрпризов. Leprosorium

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Kantai Collection FRPG » Мирное время » [Мирное Время] 09.03.2025 "Апельсины"


[Мирное Время] 09.03.2025 "Апельсины"

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

1. Время действия: 09.03.2025, день, время близится к двум часам дня по полудню.
2. Погодные условия: Важней всего погода в доме, но мы упустим сей момент.
3. Место действия: ЦБ, медицинский блок.
4. Участники: Морской Лев II, Морской Лев.
5. Сюжет: После не задавшегося патруля, закончившегося так толком и не начавшись, Львы не разговаривали. В общем-то, было и не о чем, и не за чем. Ничто не предвещало.
http://savepic.ru/8523510.jpg

[AVA]http://savepic.ru/8529652.jpg[/AVA]

Отредактировано Sealion II (2016-02-07 19:14:43)

2

Она выбирала их с таким усердием, словно это были и не простые апельсины вовсе, а как минимум подарок на День Рождения. А к подаркам – это каждый нормальный человек знает – нужно относиться с невероятной тщательностью и ответственностью.
Но... апельсины.
В прочем, дело было даже не в них. Может быть не стоит кривить душой и признаться самой себе, что она просто тянет время? И заодно ищет поводы для возможной отговорки. Мол, апельсины не те. Совсем не торт. С такими стыдно куда-то идти, поэтому можно со спокойной совестью вернуться домой вздохнув, мол, не свезло.
Вот только у Мироздания – если всё это не сущая случайность – были свои планы и свои методы.

Из медицинского блока после их неуспешного патруля она вышла (если не сказать сбежала) одной из первых. Отсыпалась почти всю ночь и ещё весь день, чтобы потом удосуживаться только соверашть редкие поползновения на кухню с целью поиска еды, а остальное время проводя в импровизированной берлоге сооруженной на кровати из одеяла и пару подушек, в обнимку с ноутбуком, который приятным теплом согревал живот.
Выражаясь языком современности Уилла – тупила. И тупила во всё на свете: сериалы, блоги, игры.
Тупила ровно до тех пор, пока за одной из достаточно старых, но милых игр, не вышла из забытья, когда её персонажа – маленькую светловолосую и всегда печальную девочку Вэнди – метафорично не размазала, а в действительности с одного впечатляющего ваншота не убила тигровая акула с мордой, как у довольного наглого кота.
Акула. С мордой. Кота.
Застыв, немигающим взглядом глядя на то, как тварь то ли мявчет, то ли рычит, Уилла смотрела на рыжий, в черную тигровую полоску, гибрид двух ни разу не находящихся в родстве животных. От кошачьих у этого чуда дизайнерского производства были уши, хвост и усы. Усищи прямо таки.
В голове Львицы словно бы что-то щелкнуло и она вспомнила о другом представлении почти кошачьих и, к своему разочарованию, забыть не смогла.
А сегодняшним утром ещё и кактус расцвел.
Ни что не предвещало.
Торчал себе на подоконнике, с того самого момента, как Первая ей его подарила, похожий на хмурого и небритого похмельного техника, – и на тебе. Так что зря некоторые считают ее злобной бездушной стервой – у злобных бездушных стерв кактусы не цветут.
Но всё сходилось, как некие знаки судьбы и мысль, которая утверждалась в сознании блондинки с той минуты, как жизнь Вэнди завершилась, а подсчёт опыта за прожитые в суровом мире дни начался, становилась всё тяжелее и внушительнее.
Так Уилла и оказалась выбирающей апельсины и искренне не понимающей, почему именно они считаются спутниками походов в больницу. Хотела даже плюнуть на оранжевые солнечные фрукты и купить Нумачи огурцов. Зеленых. Намекая на одно из её прозвищ, не иначе. Но... апельсины.
Апельсины, они как солнце. Румяные и нежные, с щекочущим нос соком, они пахнут сразу всеми праздниками на свете. Апельсины никак не были связаны с больницами: стерильностью, запахом хлора и ещё бог весть чего, ярким светом ламп в смотровой. Может быть, ради этого контраста, их и берут?

Стоя перед дверью в палату с занесённой рукой, она несколько раз разжала и сжала ладонь в кулак, всё собираясь с силами и духом. Постучала – резко, ровно три раза.
Не дождавшись ответа, повернула дверную ручку и открыла дверь, даже не подумав, что в палате мог быть ещё кто-то кроме прописанной в ней владелицы и что можно было помешать уединению.
В прочем, не помешала ведь.
– Привет, – оглядывая помещение, словно не в таком же пару дней назад лежала и будто это действительно очень интересно и важно, Уилла прятала взгляд ровно до тех пор, пока это было возможно. Перешагнув порог и закрыв за собой дверь, она прошла  на несколько шагов в палату и протянула перед собой пакет с презентом, словно это действие могло объяснить само за себя всё и сразу.
– Я тут... апельсинов тебе принесла.
"Два часа как дура выбирала..."

Вдохновение такое вдохновение. Пруф.

http://savepic.ru/8564248.png
http://savepic.ru/8536600.jpg

[AVA]http://savepic.ru/8529652.jpg[/AVA]

Отредактировано Sealion II (2016-02-07 21:00:53)

3

Она вяло отреагировала на стук. И вздрогнула только от неожиданности, вы не подумайте. Врачи и техники никак не реагировали на ее желание выпить йаду, которое было особенно актуально в самом начале и сейчас, в самом конце. Почему же она должна была реагировать на них? Последнее дело, право. Когда больше нечего читать или слушать.
Одно время она на дух не переносила аудиокниги. С того момента, например, как впервые доверившись им, не взяла в лагерь ни одной нормальной, бумажной.
А чертову запись потом стабильно заклинивало на десятой минуте.
А в лагере том царила адская скука, от которой не было спасения даже за тухленьким томиком стихов.
Книги не раз ее выручали. Именно, что она прибегала к ним в какие-то трудные минуты, скрашивая одиночество и бесцельно проводимое время. Как сейчас – совершенно бесцельное пролеживание на больничной койке. У нее ничего не болит уже со вчерашнего дня, но в таком положении сам волей неволей начинаешь чувствовать себя больным. И выглядеть больным. Кожа словно впитывает бледность стен. Солнышко заглядывает сюда ненадолго и то, пока ты спишь. Как можно дольше, стараясь пропустить завтрак, но может быть еще как-то отреагировать на обед.
Витаминки с завтраков кормили цветы в вазе и неохотно растворялись в воде.
Ее руки и правда казались серыми, поверх вырви-глаз-белых простыней и пустого пододеяльника. На порядок «серее» – страницы книг, и еще на порядок – сюжет на них. Нумачи перечитывала в восьмой раз второй абзац на раскрытой странице, в тщетных попытках понять написанное. Безжизненный голос рассказчицы, очень похожий на ее собственный, заменял ей тишину и, в скором будущем, болтовню медперсонала, который решил бесцеремонно вломиться в ее палату.
«Хотя бы постучала, – не обошел ее внимание сей факт, – А должна была?»
Это показалось как минимум странным. Но не настолько убедительным, чтобы оторвать взгляд, который давно провалился куда-то за строчки и увяз в бессмысленности и бессвязности слов и предложений. Маленькое книжное зазеркалье, из которого ее достал только голос. До боли знакомый.
Роука вскинула голову, словно только что очнулась ото сна, настигшего ее в не самом удачном положении. Безнадежно смятая, размазанная по изголовью кровати, подушка откашлялась пылью и даже выплюнула белое перышко, беспечно упорхнувшее под кровать. Нумачи водрузила на нее локоть, чтобы по-человечески сесть. Или лечь. На ваших глазах Нумачи Роука – диван-кровать. Со страшно растрепанной макушкой. Неудачная стрижка выдает руку «мастера» неровным забориком челки. Этому манифесту скуки не больше недели.
А потом у нее отобрали ножницы.
Босая нога, свешенная с койки, стыдливо прячется под одеяло, поближе ко второй. Она легла, но почти сидя, достигнув какой-то сложной внутренней гармонии. И когда коленки, пару раз вздымая простынь, наконец улеглись, все снова замерло и ничего бы не выдавало ее, если бы не румянец и не поднявшаяся пыль.
Она могла бы в девятый раз попытаться прочитать проклятый абзац, но зачем? Лучше поглядеть в окно, попытаться всмотреться сквозь бледные занавески, подумать о чем-то другом, и тогда убедиться, что ей показалось.
За столь долгое время ресурс приветов стал для нее слишком ценным, чтобы разбрасываться ими и отвечать взаимностью собственным галлюцинациям. Но как и следовало ожидать, Уилла перед ней показалась взаправдашняя. И апельсины пахли как апельсины, едва появившись в палате. Нумачи неохотно отвлеклась от созерцания занавесок, зацепившись взглядом за эти сочные оранжевые пятна, которые словно светились изнутри. Следом, конечно, пришлось одарить взглядом и гостью. Недолго копаясь в своем арсенале, одарила усталым, изо всех сил прохладным, как ей казалось. Или хотелось. На самом же деле ее глаза светились, в них играли оранжевые солнышки, растапливая любой лед.
И словно почувствовав, как это может перейти во что-то из ряда вон, отворачивается. Руки бессильно падают на колени, задрав книжонку корешком вверх.
Стоит что-то сказать, чисто по-человечески. Или как там между ними заведено. О, ей есть что сказать и даже высказать. Все заготовленные слова устраивают такой набег, что… Чтобы с этим разобраться, нужно время. С чего бы начать только? Хотя бы начать.
Она видела подсказку во взгляде Второй. Чего от нее ждут и чего, наверное, хотелось бы ей самой больше всего на свете.
Срывая голос. И крыши.
«Все так, но… я ужасно устала, я просто замучилась тебя ждать».
Словно заново учась говорить вслух. Скажет:
– Я вижу.
Пальцы, в которых сжимала книгу, фиг разогнешь. Ну и пускай. Кладет ладонь с этими страшными корявками чуть поодаль от себя, хлопнув по пузырю простыни, тут же разглаживающемуся под тяжестью руки. Следом похлопает уже более настойчиво, подчеркивая неслучайность своего жеста и явно намекая. Прося: «Присядь рядом».

Отредактировано Sealion (2016-02-09 14:29:35)

4

Нумачи Роука – лебедь умирающий. Картина маслом.
Наблюдая это изображение скорби, боли и усталости Уилла даже растерялась не зная до конца, что же ей делать. То ли жалеть бедняжку – искренне и изо всех душевных сил сопереживая, то ли ударить побольнее, чтобы перестала прикидываться.
Брось, ты серьезно? Да за то время, что Первая тут валяется, можно было стать здоровее любого бессмертного пони! А Уилла видит призрака, не иначе. Какое-то жалкое подобие и даже не тени искорки их задорной (не иначе) вечной склоки. Львица даже щурится подозрительно, словно припоминая чужие рассказы, если не сказать сказки о том, что так можно рассмотреть иллюзию и разглядеть обман. Но ей это не помогло – картина вовсе не изменилась.
Видит она, видите ли!
Проглатывая вспыхнувшее раздражение Уилла попыталась сделать глубокий вдох, досчитать мысленно до десяти. 
А Нумачи ещё и траурным жестом пригласила её присесть.
Ой всё.
На деревянных и едва гнущихся ногах она подошла к кровати, чувствуя, как медленно закипает. Вот так вот с ходу, за каких-то пять секунд, за которые прозвучало всего ничего слов. У кого-то из них двоих либо бесспорный талант, либо они так неудачно синхронизируются друг с другом, что любая, даже косвенная, близость вызывает моментальную бурную реакцию. Химия какая-то.
Пальцы сжимают простынь, на деле оказавшуюся пустым пододеяльником и Уилла в цирковом жесте резко тянет его на себя и взмахивает им, словно фокусник.
– Да какого черта ты разлеглась тут, а? Больная, что ли? – хороший вопрос. Конечно же больная. На всю голову волшебная – не иначе. Но в словах Второй, наполненных клокочущей злостью есть совершенно новая, едва уловимая интонация. Уилла знает о её происхождении, но по-настоящему не признаётся даже себе.
Потому что вдруг и правда - больная? В смысле, болезная. Заболевшая. Ну вы поняли! С того раза... с этого дурацкого провального патруля.
Она не думала об этом – не допускала ни единой мысли, полностью погрузившись за прошедшие пару дней в монитор и мир за ним. Она старалась не вспоминать о произошедшем и жила, вроде бы, практически как всегда до этого. И при этом всё равно фоном существовал дикий и, казалось бы, беспричинный страх, который не отпускал ни днём, ни ночью. Невыносимый ужас, жить с которым решительно невозможно, но как-то надо. И он есть всё время, и от него никуда не деться, и ничего не спасает, и сам себя тоже спасти не можешь.
А вдруг они вернулись бы с того патруля не все? Просто вдруг?
И что если бы это "вдруг" пришлось на неё: глупую, несуразную, вечно не к месту являвшуюся, много что не понимающую и умевшую всё испортить одним своим присутствием, вздохом, словом или взглядом.
И сейчас, глядя на эту картину живого бессилия Уилла не могла понять насколько она состоит из правды, а насколько из притворства. И уж тем более не знала что с этим делать – не поддаваться же спонтанному желанию и просто выбежать вон, забыв закрыть за собой дверь и оставив одни лишь апельсины в знак того, что вообще заходила.
– Какого, блин, хрена? А ну вставай!

[AVA]http://savepic.ru/8529652.jpg[/AVA]

5

Лицо. Только не это лицо. Ты и я знаем, чем это закончится, хотя оно едва началось.
Настроение – пулей. В окно.
Никому не дано разгадать, как это у нее выходит.
Отрицание. Нумачи мотает головой, с такой кислой и болезненной физиономией, как будто каждое движение причиняет ей немыслимую боль, а в этой самой голове приходят в движение шумные шестерни, ржавые механизмы и падают, кренясь с полок, пыльные тарелки.
– Не-ет.
Рука, лежащая поверх, крепко сжала простынь, будто никакой иной цели не преследуя изначально. Сжала и, кстати, не зря. Потому что секундой позже Уилла предприняла попытку сдернуть с нее этот мнимый кокон, с которым ей не очень-то хотелось расставаться.
– Нет. Нет. Нет.
– Да какого…
– Нет, – почти взмолилась она.
– …черта ты разлеглась тут, а?
Закатив глаза, откинула голову, утопив ее в подушке. Продолжает бубнить, как будто не слушая Вторую:
– Нет, ты серьезно? – Роука рванула на себя одеяло, повторно взмывшее в воздух, – Почему ты просто не можешь… как просят… А-ай! – в сердцах махнула она рукой, слишком быстро даже по своим меркам уступив «очко» сестрице. Упрямой, как осел, следует заметить.
Кого-то природа просто забыла наградить эмпатией. Даже капелькой. Капелюшечкой.
Одеяло пушинкой легло на хозяйку палаты, успевшую свернуться калачиком, разумеется, спиной к гостье. За то время, которое она провела здесь, в ней давно развился инстинкт личинки. Очень капризной личинки, за которой все приглядывают, пытаясь угодить и каким-то образом умалить ее личиночные страдания. И вот так заявившаяся сюда Вторая, рушащая все ее планы – ну, ни грамма скромности! – малость выбивалась из ставшего привычным окружения. Она казалась несуразной, неправильной, поломатой… и очень хотелось если не дотянуться до пульта, чтобы покопаться в настройках и как минимум убавить громкость, то хотя бы попросить, как первоклассницу, выйти и зайти как нужно.
Пульта у нее под рукой не было, зато был сотовый, забытый под подушкой. На книгу Роука уже не возлагала призрачных надежд, этот барьер был слишком хлипкий, а вот социальные сети в пластиковой коробочке, как водится, отличное асоциальное убежище.
Стоит ли говорить, что в последнее время она проводила там массу времени и стала завсегдатаем страниц со смешными картинками и блогов, которые никогда не интересовали ее при жизни. Сейчас – другое дело. Разве же это жизнь?
До нее все еще пытались достучаться извне. Нумачи издала странный звук, похожий на шипение, нервно водя по экрану пальцем. Больничный интернет безбожно подвисал и не хотел грузить картинки быстрее одной в минуту, а изображать, что страничка с пустыми рамками под изображения сильно ее занимает, было крайне сложно.
Брыкнув ногой, чтобы спрятать пяточки под одеялом, Роука пихнула апельсины, покинувшие, словно отважный десант, лоно пакета и разлегшиеся у нее в ногах. Она раздраженно глянула на этот беспредел, проверяя, не оказалась ли ее прелесть на полу, и обнаружила довольно милую и добротную картину ярких оранжевых пятен на белом. Прям яблоки на снегу. Только апельсины.
Держись от них подальше – они слишком быстро поднимают настроение! Так запасов прочности не хватит, чтобы вытянуть из Уиллы хоть капельку раскаяния. Надежда на слезные извинения канула в момент истерики с порога.
Она с трудом перевела взгляд на экран. О счастье! – прогрузилась пара изображений. При взгляде на одно из них у Нумачи засверкали глаза. Баян, конечно, но к месту.
– Во, гляди, умница, – она развернула экранчик, в последний раз проведя по нему пальцами, чтобы убедиться, что увеличила изображение тютелька в тютельку, так, что ни грамма смысла не ускользнет от адресата:

Не баян, а классика

http://img0.joyreactor.cc/pics/comment/Cyanide-and-happiness-%D0%9A%D0%BE%D0%BC%D0%B8%D0%BA%D1%81%D1%8B-594636.jpeg

– Смекаешь?
Возможно, не стоило обращаться так с первым за неделю посетителем. Да, что-то пошло не так. Да, никто не хочет прикасаться к тебе. Ты свои ручищи хоть видела? Когда в последний раз ты их с мылом мыла, деточка? Вот так, помаленьку, спрятавшись за глупыми отговорками, Нумачи подвела себя к мысли, что не стоило ставить на такой неловкой и резкой ноте точку.
Конечно, в деле поиска компромисса она мастак.
Кивнула в сторону апельсинов, соблаговолив:
– Почистишь – останешься.

Отредактировано Sealion (2016-02-16 14:04:32)

6

Это невозможно и просто невыносимо.
Если кто-то когда-то решит, что они смогут хоть один день общаться нормально, без всего этого, по-человечески, то он ошибается. И она ошибалась, когда решила что нужно сюда взять и прийти. Зачем, спрашивается? Дело ведь не в апельсинах и знаке внимания, не в словах из серии: "Выздоравливай скорее" и даже не в том, чтобы устроить тут бурю в стакане. Она пришла за чем-то совершенно иным, а получалось, увы, как всегда.
Дело в... в чем-то, чему так просто названия не подобрать. И объяснить сложно. Пожалуй, если бы Уилла попыталась в этом разобраться, то в первую очередь выделила бы то, что хочет убедиться и удостовериться, что Роука действительно более чем жива. В том смысле, что это ей всё-таки важно.
Но неумение нормально общаться в очередной раз играет против них.
Ей просто хотелось знать, что с Нумачи всё в порядке, чтобы продолжать безнаказанно верить, что она останётся такой – несуразной, взлохмоченной, громкой и порой неуместной, но до ужасного знакомой и родной – навсегда. Когда веришь кому-то или чему-то всегда ведь думаешь, что это навсегда. Так устроена вера: не сомневаться, не впадать в отчаяние, даже если прямо сейчас кажется, что нет ни смысла, ни логики, ничего. Ничего ещё когда-нибудь будет, в этом можно не сомневаться, рано или поздно оно неизбежно и обязательно за тобой придёт. И тогда, казалось бы, как можно и вообще хоть во что-нибудь верить? Как можно верить, если знаешь, что все уйдут? Что всё закончится?
Уилла никогда не думала, что всё может измениться до прошедшего патруля, с которого каждая из них имела прекрасный шанс не вернуться. В те редкие часы когда она засыпала прямо перед монитором ей снились смутные кошмары, в которых ясным было лишь ощущение того, как её душат безжалостные чужие руки.
Мелочь и глупости, которые рано или поздно пройдут. Обязательно пройдут, Уилла это точно знает и верит в лучшее, вместо того чтобы оттачивать хмурую философию, неизбежную для каждого из тоскливых дней.
Их у неё не больше и не меньше, чем у кого угодно другого, хотя её часто называют бессердечной – та же Нумачи порой по пять раз на дню. Называет её той, кто давно потерял свою душу, обменяв на бетон, стекло и удобство.
Пусть даже так, но зачем же она тогда сюда сегодня пришла? Ещё раз убедиться в неправильности их полного отсутствия взаимопонимания?
Чудесно, просто чудесно.
– Уууу... – выдала на низкой ноте подлодка, когда на неё зашипели рассерженной кошкой и сжала руки в кулаки. Желание ударить Нумачи да посильнее, хотя бы за то, что она смеет её игнорировать и прячется за экраном телефона, было слишком велико. Отступая от кровати на шаг, девушка раздраженно потирает собственные запястья. Синяки с них уже почти сошли, но порой возникало мерзкое саднящее ощущение по своей раздражительности близкое к тому, когда чешутся кулаки и хочется кому-то хорошенько врезать.
Хмурым взглядом измеряя палату от стенки до стенки, Уилла ищет то, на чем можно будет выместить свою злость, пока дело не дошло до греха и рукоприкладства.
– Что? – не скрывая раздражения, она подаётся вперед и всматривается в картинку, любезно продемонстрированную ей на экране мобилы.
"У – Уходи".
Отлично. Просто прекрасно!
Уилла отпрянула, как от огня, рассерженным взглядом надеясь Роуку если не обжечь, то ошпарить. Та, в свою очередь, словно желая сгладить ситуацию стремительно разошедшуюся по швам выдаёт компромисс, с которым Львица мириться сейчас никак не намерена. Может быть, прозвучи он как можно раньше – да. Но не теперь.
Она бы кинулась на неё с кулаками, но каким-то усилием сдерживается. Кинула бы в неё что-нибудь, да в руках ничего нет. Рывком развязав слабый кокетливый узелок, которым удерживался на её шее тонкий шарфик, закрывающий от чужих глаз ужасающие синие следы пальцев оставленные утопленницей, и, безжалостно сминая его в руках, кидает в Первую. Метит в лицо, но "снаряд" слишком жалок и распадается цветистым пятном прямо в воздухе.
– Да пошла ты! – разворачиваясь на каблуках, Львица направляется к выходу, – а я ещё переживала...

[AVA]http://savepic.ru/8529652.jpg[/AVA]

7

Несмотря на то, что подобное развитие событий можно было в легкую предугадать и сделать все, чтобы подобного не допустить, все равно, случившееся было слишком внезапно.
Это уже не отношения, а одно сплошное недоразумение. Клубок непонимания и взаимной лжи. Внахлест, безжалостно. Это игра есть такая. Кто кого, называется. Ну-ка, чья ложь сегодня звучит убедительнее?
Им, лгуньям таким, наверное, давно было бы проще врозь. Врозь они проводили большую часть времени. Так ведь и полагается сестрам? Но всякий раз, когда они пытались разойтись, эта сцена превращалась в известную зарисовку о двух баранах, столкнувшихся на мосту, посреди разверзшейся бездны. И ни один баран, если только он всамделишный баран, не уступит дорогу другому.
Нумачи казалось, она сделала все, что было в ее силах. А в ответ получила лишь взмахи руками и такое ласковое и нежное «Пошла ты».
И дальше – все. Черный экран. Запускайте титры.
Пока наша героиня без Оскара оторвалась от подушки, Уилла оказалась уже на другом конце комнаты. Ну. Нужно было живо соображать, что делать. И кто виноват. На последнее, благо, всегда припасен жизненный принцип «Все козлы, а я художник», а что до действий… Первый порыв – взгляд нырнул в экран мобильного, в тщетной попытке отыскать рядом с злосчастной картинкой подобную, только со словами «О – Останься». И Вселенная заботливо откликнулась на ее призыв, и больничная сеть вдруг загнулась окончательно, не оставив ни одной палочки в правом верхнем углу экрана. Не одобряющий котенок так и завис, не способный переключиться на другую страницу, и сурово казал лапкой, призывая Нумачи выйти разве что в окно.
И тут еще наше Истеричество подливает масла:
– А я ещё переживала...
Нумачи вздрогнула, швырнув трубку в апельсины. И выдала самое беспомощное, на что была способна:
– Я… вижу.
Она и правда видела, пусть и не готова было поверить в это до конца. Но, черт возьми, разве так это должно было выглядеть? В смысле, даже не в идеальном варианте в голове самой Роуки. В смысле, вообще, по-человечески. Пришла в больницу – играй по правилам больницы, где больной имеет над тобой власть. У тебя было достаточно времени, чтобы подготовиться.
Всегда стоит рассчитывать свои силы. И если тебя хватает только на то, чтобы дойти до порога и вывалить на больную не глядя полкило нечищеных апельсинов, то так не пойдет. Так не работает.
Порыв второй – схватить самый-самый тяжелый апельсин и запустить. Посмотреть, что крепче – башка ее садовая или фрукт. Нумачи шла к успеху, задрала простынь: ну-ка, фрукты, встаньте в ряд! Краем взгляда уловила выразительный белый экран мобильного устройства, с которого, не выдержав, ушел сам котик, и схватила морщинистый крупный апельсин, с трудом помещавшийся в ладони. В какой-то момент она показалась себе сильной. Сильной и очень опасной.
Она замахнулась, метила прямо в затылок. Как вдруг увидала это.
Порыв, завладевший подлодкой, мгновенно иссяк. Нумачи поддержала увесистый снаряд второй рукой. Замок из пальцев как магнитом притянуло к коленям. Взгляд спрячет: я не видела, мне почудилось.
Котик ушел, Уилла уходит. Нумачи остается снова в одиночестве.
И поскольку словами тут не поможешь, ничего не исправишь, она заговорит. С гордо опущенными в пол глазами.
– И пойду. Только ты останься, лечись, – недвусмысленно покрутит она пальцем у виска. И в подтверждение серьезности намерений освободит свою койку, соскользнет вниз, прикоснувшись голыми ступнями к холодному полу.
– Я разрываю наш сестринский договор, – несмотря на то, что никакого договора не существовало в помине, прозвучало это более чем всерьез, весомо, – Не нужны мне такие сестры.
Которые не могут почистить апельсин.
Которые посылают с порога.
Которых не сможешь защитить…

Отредактировано Sealion (2016-03-12 20:36:22)

8

"Я... вижу"
Видит она. Да что она, вообще, может видеть?
Уилла закипает от злости, обиды и раздражения. И, сама того не понимая, украдкой смахивает подступившую к глазам влагу. Как ей кажется – украдкой.
– Что? – она не понимает, о чем там бормочет Роука. О каком таком "останься, а я уйду", но стоит ей обернуться и её задевает то, как эта ненормальная вертит пальцем у виска.
Вечно у них не как у людей. Слишком бурно, слишком буйно и чертовски дико. Так жить нельзя – легче сдохнуть. Тогда какого хрена она не использовала прекрасный минувший с патрулём шанс?
– Я разрываю наш сестринский договор, – Вторая даже остановилась, только протянув руку к двери, но не успев её открыть. О каких таких договорах бормочет эта дура? Можно подумать, что-то подобное имело место быть или имело вообще право на жизнь. Львица оборачивается, чувствуя, как горят щёки, щиплет в носу и, почему-то, ком в горле стоит.
"Уйди. Уйди. Просто уйди!" – пытается подавать признаки жизни толика здравого смысла, но его голос настолько слаб, что Уилла не слышит. Или не хочет его слышать.
– Не нужны мне такие сестры.
Как пощечина. Удар под дых. Льву на секунду показалось, что она падает – ноги слабые, совсем ватные, а мир вертится вокруг бешеным волчком.
– Ты... Да ты, – она хватает ртом воздух, как выброшенная из воды на берег рыба и не находит слов.
Можно подумать что ей нужна такая сестра. Да ей вообще тошно от того, насколько у них огромная "семейка"! Призрачное родство, призрачное тепло, призрачная радость встреч. Как ты ни крути, но они чужие друг другу были и всегда будут. В любом случае и при любом раскладе.
– Отлично, – голос предательски дрожит, самое время сохранить остатки гордости и уйти, но для этого не находится никаких сил. Уилле кажется, что даже если она сделает слишком резкий или глубокий вдох, то мир просто перевернётся, а она не сможет в нём удержаться; куда ей делать смелые шаги за дверь?
– Мне т... – она сбивается на полуслове, но пытается досказать. Зачем – сама не знает, но это кажется важным. Важнее всего другого на свете.
– А мне ты тоже не нужна! Совсем! – Уилла этого не хочет, но ей на глаза наворачиваются слёзы.
сё то, что она так старательно хоронила в себе прошедшие дни, вся боль и усталость, весь её страх – они не могли просто взять и исчезнуть и сейчас, столкнувшись с ними лицом к лицу, не имея за плечом поддержки из ярости и злости, она просто ломается и сдаётся.
Всхлипывает, детским беззащитным жестом размазывает по щекам слёзы и, не выдерживая, опускает на колени, пряча лицо в ладони, только бы не видеть этих глаз напротив. 
Они ведь совсем не понимают друг другу.
Роука говорит одно, а Уилла всегда слышит другое. И наоборот. Роука понимает про Уиллу то, что она и сама не знает – не умеет даже предположить. И Уилла злится, думая, что они никогда не смогут придумать язык, понятный обоим. Думает, нужно просто уйти, это и есть самый правильный выбор на свете – оставить то, что тебе дорого, если любишь и не понимаешь настолько, что готов ненавидеть. Сбежать всегда легче, чем что-нибудь сделать. А сбегать она всегда умела лучше всего вопреки всем своим уверениям в храбрости.
И вот, когда у неё не осталось ничего, кроме себя самой, она уверена что вдруг поняла её. Иногда лучший способ услышать другого – это услышать себя.
И она услышала.

9

Холод пощипывает за пальцы. По утрам она всегда, первым делом, доставала тапочки из-под кровати и зашвыривала куда-нибудь подальше. Иногда в стену, реже – в окно. И никогда не упускала возможности пожаловаться, мол позвольте, без тапочек я и шагу не ступлю. На самом деле ее просто забавляло, когда самые уважаемые господа ползали на карачках, отыскивая поштучно унылые, ни в чем не виноватые тапочки.
То немногое, что ее забавляло. До прихода Уиллы.
Правда, забава со сверхзвуковой скоростью перешла в разряд обид и злобы. Злобы! Бесконечной злобы! И на глазах растаяла, превратившись в слезы.
Нумачи сориентировалась быстро – сама от себя не ожидала такой прыти и сообразительности. Она молча и ровно, словно погрузившись в транс, прошлась по холодному полу, замерла в шаге. Наклонилась, прежде чем тяжело, с явным усилием, присесть на корточки. Так, чтобы наравне, имея возможность заглянуть в чужие глаза. И только чудом – не упала, усидев в таком неустойчивом положении. Когда стало полегче, она даже смогла покачиваться, обхватив колени руками и перекатываясь с пяток на носочки. А когда устанет, могла с легкостью прислониться бочком к стене. Так-то, полная свобода действий и слова!
Но, поверьте, когда она сидела, и даже когда раскачивалась, ни на секунду не отводила взгляда от лица Уиллы. Вцепилась так вцепилась, не отодрать. Вглядываясь с живым, вернее – ожившим, любопытством, она открывала для себя один удивительный факт, который готов был сорваться в любой момент, в полу-истерике, с беззвучно шевелившихся губ. Она уткнулась в колени, приглушая смешок, и тогда-то не удержалась:
– Уилла. Дженкинс. Тоже плачет.
Эта была не насмешка. Ну, может быть, только отчасти. В остальном – неподдельный восторг и удивление. Возможно, в эту самую секунду Нумачи снова влюбилась в эту дурочку-блондинку, и обнимала свои колени крепче, безжалостно душила в объятьях, лишь бы не перебросить их на реальный объект своей безграничной сиюминутной симпатии.
Она снова добилась не того, на что рассчитывала. Но этот сюрприз был из приятных.
Они никогда не плачут вместе. В смысле, вот так, друг перед другом. Поэтому Нумачи не позволяет себе реветь. Вся боль и счастье, наполняющее ее, свобода, искрятся на дрожащих губах, в лучистой улыбке. Наклонив голову, почти любуется заплаканной подругой и, конечно, не спешит ее утешить.
Когда еще она прикоснется к ее душе. Подберет ли снова такие слова, пострашнее тех, что прозвучали. Это был ее козырь, по сути. Последний и единственный.
Влажный блеск глаз выдает что-то еще, что уже бессмысленно скрывать.
– Когда все это закончится, – шепчет она, – Будем снова. Ты и я, – замялась она, пошла кружить вокруг да около. И взгляд заблуждал. Не выходит без сучка и задоринки сеанса честности, – Снова сес…
В дверь снаружи, похоже, въехала тележка или очень крупная дама. Как это вышло и почему именно в эту дверь – загадка. Но Нумачи ловко (или не очень) воспользовалась заминкой и притворилась, что потеряла мысль. Она все еще не могла найти в себе силы прикоснуться к расстроенной Уилле. Возможно, этого и не нужно. И неловкая сцена с плачем как-то сама перейдет в дико странные девчачьи посиделки на полу.
Роука закачалась снова, как болванчик. Собираясь духом для следующей мысли:
– Помнишь, мы за чаем байки травили? – не сомневаясь, что события того дня свежи в их памяти, продолжает, – Я тогда о самом главном не соврала. О том, какая же ты заноза в заднице, Уилла Дженкинс. И не люблю я тебя, ну ни капельки.
Правда наизнанку. Ну, пускай хотя бы так. Для начала.

10

– Тц, – крайне информативно. Дальше можно понимать без слов – по одному лишь взгляду и тому, как она, шмыгая носом, зло щурится и корчит угрюмую рожицу. Она слышит в словах Первой насмешку и ей хочется в ответ если не зарычать, то бросить колкое, ничего не опровергающее: "Бывает!" или, намекающее на чужое злорадство: "Радуйся". Но не получилось ни первое, ни второе. Не хватило ни сил, ни слов, ни спокойствия.
Уилла отвернулась от чужого цепкого взгляда, повернувшись спиной, подтягивая к подбородку колени.
Она была готова злиться не только на Нумачи – просто за всё и сразу, но и на саму себя – за эту вопиющую слабость.
Злилась, что не может успокоиться, но лишь сильнее заходилась в слезах.
На последние слова Первой Уилла чувствует смешок у себя под языком, хотя ей совсем не весело.
– Лгунья! – бросила она, словно плюнула, на чужое откровение.
Не задумываясь и не оборачиваясь. Потому что знает, что ничего никогда не закончится. Этот кошмар просто не имеет за собой завершения. Просто потому что нет и не может быть никакого "ты и я".  от этого лишь страннее, больнее, хуже. Уилла не знает наверняка, но чувствует. Запутывается и плачет.
В конце концов становится просто уверена, что ей ничего этого не нужно. Ну вот совсем.
Как и уверена в том, что всё, что случилось, не было напрасным. Она повторяет эти слова каждое утро, поднимаясь с кровати, оставляя под подушкой все кошмарные сны, а потом – еще несколько раз, пока причесывается. Уилла давно уже не заплетает косы.
Какой-то частью сознания Львица понимает, что Нумачи, вероятно, пытается ей сейчас помочь, хотя сама Уилла об этом и не просит – у неё не слишком хорошо получается просить, к тому же она не уверена, что её можно помочь.
Но она попытается. Хотя бы сейчас.
– Я не хочу больше, – приглушенно говорит субмарина, уткнувшись в согнутые и сомкнутые, сцепленные руки, которыми обняла свои колени. Почти успокоилась, лишь – нет-нет – да вздрагивают плечи, но уже в беззвучных всхлипах. И голос совсем не дрожит. Только звучит ниже. Тише.
– Никогда, – безжалостно продолжает она, надавливая на сказанное слово, словно от этого оно прибавит в весе.
И затихает, словно не желая пояснять. В действительности, прислушиваясь к самой себе. К паразиту, который знает наперед то, что вертится в её голове. Должен знать. Не может не знать. Ведь если она понимает его чувства и страхи, то почему он не может ведать её желания? Кто, как не он?
Но в ответ была тишина, так, словно она говорила это просто так. Словно никакой души корабля, которому должно быть точно не всё равно, и не было.
– Не хочу выходить в море.
Она хотела сказать это как-то иначе. Наверное, состоявшее по смыслу из "не хочу убивать" и совершенно точно "не хочу никого терять". И ещё что-нибудь. Но всё это вошло в одну ту единственную фразу, которую она осилила и озвучила. Во фразу, похожую на идеальное решение всех проблем.

11

Вот так, лгунья.
И даже интересно, лгунья, это потому что соврала, соврамши? Или всего раз, сейчас, но прямо в глаза. Если честно, она и сама не знает. Она просто попыталась сделать хоть что-нибудь, не переводя тему.
Когда-то и даже, возможно, сейчас, ей было очень нужно разобраться, что же между ними творится. Только чур без подсказок кораблика, у которого давно был припасен ответ. До простого прямолинейный, и он не устраивал Нумачи. Не устраивал и злил, казалось бы, одной этой причины достаточно, чтобы поступать иначе. Если не наперекор.
Уилла не так сильна духом, говорила она себе.
У Уиллы никогда не хватит ума поступить не так, как того хочет «Морской лев». Она в плену «второй половинки» куда больше, и, наверное, совсем пропащая. Ну, откуда тут взяться сочувствию, откуда – пресловутой любви, если все шлюзы наглухо задраены, а внутренний «Лев» прет напролом и давно уже никого не слышит. Туда, куда он может забраться, Первому льву не доплыть.
Какие-то восемьдесят ее метров – против чужих, сто двадцати, в глубину. Разница ощутима.
Непросто быть лишь прототипом. Перед ней, блин, усовершенствованная «модель».
Ну, и как же так выходит, что нервы сдают у Второй. Не потому ли, что так велика ноша и круче корабельный норов.
Последние события ясно дали понять, что ее кораблик – все же птица подстреленная, боязливая. Ну, очень осторожная. Уиллин же «черт» не ведает ни страха, ни упрека. И если она это чувствует, и даже более того – понимает – Нумачи ей не завидует.
Уилла не так сильна духом? – говорила она себе, – Да она стальная. Декабрая. Лютая.
Такая, что тебе и не снилось. Если она так редко позволяет себе плакать, и даже более того – только в присутствии «сестры», – Нумачи ей по-настоящему сочувствует.
– Молчи, – она делает «шажок» навстречу, прикасается коленями к ледяному полу и утыкается лбом в ее горячее плечо, – Молчи уже, дура.
Копна тяжелых взбитых волос стекает по молочной бледности кожи, остаются лежать густой-густой паутиной, касаясь кончиками – кончиков пальцев. Чужих и ее собственных: Нумачи неловко придавила своей ладонью, накрыла пальцы Уиллы, загребла, сцепив крепко в замок. Как будто оступилась и теперь держалась, чтоб не свалиться.
Чтоб никто не дай бог не подумал, что от нежности.
Уилла точно не подумает, потому что это наверняка чертовски больно.
Она этого и хотела, по правде. Пускай Уилла злится, пускай вслух выкрикивает какие-нибудь гадости, только бы забыла о том, что ее гложет. В такие минуты она чувствует, что нужна ей. Знает, что нужна ей. Со всеми своими неуклюжими попытками что-то исправить. Утешить.
– Дура, – фыркнула она, – Дура из нас та, кто первая полезет в море, – «еще раз...» – Это серьезно. Серьезнее некуда! – она даже отлипла от чужого плеча, сияя оставшимся красным отпечатком на лбу, что под челкой, как олененок Рудольф – красным носом, – На всю жизнь, считай.
Глупо, ведь рано или поздно одна из них сделает это. Да и пускай. Она даже попросит соседку сделать медаль с почетным званием, из кусков картона и атласной ленточки, которая достанется «победителю».
Вот насколько все серьезно.
Нумачи бросила взгляд на лицо Уиллы, обнаружив мелочь. Такую мелочь, что и самой стыдно.
– Где твои чертовы серьги? – и чуть было не последовало строгое: «Запустилась совсем!», но тут дверь в палату толкнули снаружи. Нумачи усидела, придержав ее с этой стороны.
– Шшш! – зашипела Нумачи.
Снаружи запереживали. Постучались. Потом попытались вломиться, но Роука привалилась к двери и просила об этом же Уиллу, жестом поясняя, что ей нужно на минуточку отойти.
– Не пускай. Теток. В белом.  – почти бесшумно процедила она, и убедившись, что пост принят, поползла к своей койке.

12

Она себе этого не простит. Ни за что и никогда не простит этих слёз.
И дело даже не в том, что она плачет в лазарете, да ещё и перед Нумачи Роукой. Всё сложнее.
Это как черта, какой-то последний предел, за который нельзя было переступать. По крайней мере ей так кажется и даже не приходит в голову что, может быть, оно так и должно быть? Может нужно не держать в себе, а выплакать всё это. Всю злость, боль, страх и обиду. Отдать их пустым стенам и безразличному потолку. Принять, как пилюли, дозу сочувствия и, лишившись после истерики всяких чувств, отправиться дальше. Ведь их путь совсем не закончен.
Уилла закрывает глаза и слышит море. Море совсем где-то рядом, но гораздо ближе – чем в кромках берегов. Море где-то внутри. Может быть, в лёгких. Или в сердце.
"В душе", – скрипит что-то противно в мыслях и ей становится дурно и тошно. Зажмуриваясь, она цепляется за боль в пальцах, за прикосновение к своему плечу, за то, как щекочутся концы чужих волос.
– Где твои чертовы серьги? – Уилле хватает сил лишь на кривую ухмылку в которой предательски дрогнули губы. Она поднимает свободную руку и касается мочки уха, словно желает сама убедиться в сказанном.
Где... Где?
Разве есть какая-то разница?
В состоянии опустившегося на неё эмоционального отупения она облокотилась спиной на дверь, не давая её открыть. Протянув руку извернулась, тихо зашипев, находя щеколду; повернула, пока не услышала щелчок. Опускаясь обратно на пол, потянула за бинты вокруг шеи – они давят и тянут, кажется, что душат. Ей неудобно так сидеть и больно – в разодранном боку колет и, нет-нет, да кажется, что швы разойдутся и рана снова закровит.
"Царапина", – так она сказала пару дней тому назад, когда с боем отвоевывала свою самоволку на лечение в пределах родной комнаты, а не больничной палаты.
Уилла следит за Нумачи, которая возится у своей кровать – то перебирает простынь, которой укрывалась, то лезет в тумбочку.
Уилла чувствует странное. Но, наверное, впервые самое настоящее за всё время их знакомства. Или не впервые... второй раз.
– Я тебя не ненавижу, – сказано странным, ломким голосом. Механическим и пустым. Девушка кривится от собственных слов, понимая, как странно они звучат и решается повторить попытку, сгладить углы, – в смысле, не чувствую к тебе ненависти.
Снова что-то не то. Но Уилла не собирается сдаваться – ей это кажется важным. Вот именно сейчас. После того, как было сломано друг о друга столько слов, копий, ногтей, различных надежд и бытовых предметов. Нужно же когда-то начинать – так почему бы не сейчас?
Уилле кажется, что сейчас самое время. Только в её откровении чудится что-то близкое к отчаянию и прощанию. Так, словно она боится уйти и не вернуться, что то, что она не успела сказать, так и останется недоступным для адресата.
Уилле страшно.
Страх сковывал её волю, парализовал, душил. Страх был тем, с чем ей приходилось считаться и что по-настоящему сильнее её, "Второго Морского Льва".
Безнадёжный ужас.
– И раньше не... не было этого, – поборов бинты она устало склонила голову к плечу. Наверное, в такой ситуации следует смотреть куда-либо ещё, куда угодно, но не на собеседника, потому что неловко, потому что откровенно. Но Уилла смотрит на Роуку так пристально, словно пытается запомнить её в эту минуту. Запечатлеть всё: мимику, движения, эмоции. Если потребуется, то и слова. И даже не для того, чтобы предъявить их потом на суде при их очередной междусобойной расплаты по счетам из накопившихся обвинений и обид.
Может быть именно этот взгляд станет тем, что не даст ей сдохнуть. Хотя бы в ближайшее время.
Господь даст и будет так.
– Ты как-то говорила, что я тебя ненавижу. Что я сама так сказала. Так вот – лгала. Ты у меня как-то спрашивала, хочу ли я тебя убить... – девушка вздыхает, тяжело и обречённо. Каждое новое слово даётся с трудом, а вместо сердца словно бы камень. Она чувствует каждый его удар, сокращающийся ритм с такой силой, словно ему там, в груди, совсем мало места, – хотела. Хотела убить. Это правда.
Не чувствовать ненависти, но хотеть убить. Странная.
– Я злилась, раздражалась, бесилась. Мне не нравилось, что истоптали мою возможную исключительность. Что я "номер два" при всех своих заслугах. Что... нас считают сестрами. А ведь мы совершенно разные, по правде сказать, корабли. И всё что нас роднит это имя и адмирал, будь он проклят, сукин сын. А "Льву" на тебя всё равно. Правда. Ему безразлично. Он холодный тяжелый металл.
А она сама как живая ртуть. И ей от этого уже не больно.
– На самом деле, мне было страшно. Я так завидовала всем этим светлым, окрылённым, пронзительным. Осчастливленным тем, что у них есть систершип. Это ведь... что-то совершенное. Невероятное. Так говорят. Это сильнее кровного родства. Сильнее... всего. А наша семья подводных лодок такая огромная, что все эти связи стерты и биты. Седьмая вода на киселе. И вот мне сказали, что у меня есть сестра. Мне сказали – а я при этом ничего не почувствовала.
Все они армированы и закалены. Просто нечему тут уже болеть.
– Мне было... не по себе. И знакомство наше было не таким, как у нормальных сестёр. Ни тебе соплей радости, ни щенячьего восторга и визга. Я была разочарована, чувствовала себя обманутой. И злилась. На них. На тебя. На себя...
Наверное, кто-то просто ошибся с выбором. Промахнулся. Сбился. Что-то пошло не так. Может быть даже ещё раньше, чем случилась их встреча. Вообще в самом начале. Окажись на её месте просто кто-то другой и всё сложилось бы совершенно иначе. Совсем-совсем по-другому.
– Прости меня, я не справилась. Три-пятнадцать не на ту поставил.

Отредактировано Sealion II (2016-07-02 14:39:47)

13

Она мешкала, словно не хотела. Боялась. Боялась развернуться и разглядеть ту честность, которой давно искала. А, найдя, не знала, как с достоинством принять правду на свой счет. Делать вид, будто все не важно, а в особых случаях и вовсе тебя не касается и не трогает ни на секундочку, конечно, хорошо. Стой себе, копайся в простыни, глядя, как девятый вал из складок ткани накрывает один апельсин, а второй тем временем выбрасывает на вмятину в подушке. Как третий все же выносит за пределы больничной койки – так и надо. В этом и смысл. Сейчас ничто не мешает присесть на корточки и, спрятавшись под кроватью, сосчитать до ста. Переждать.
Закатить страдальчески глазки, умоляя всевышнего, чтобы правды и впредь было как можно меньше в этой жизни. Потому что «правда» подразумевает под собой перемены. Так или иначе. И что-то менялось прямо здесь и сейчас, парило в воздухе, а иногда и больно кусалось.
Она могла бы делать вид, что третий апельсин ей просто крайне, жизненно, необходим. Но вместо того, чтобы ползать по полу, она разворачивается, прижимая к себе две – только две – находки. Глядит в глаза Уиллы с мольбой и страхом: что ты готова изменить, чтобы сказанное тобой стало правдой?
Или: на что ты пойдешь ради этого?
Хотя с каких пор ей так нужны эти доказательства. До этого момента хватало робкого и несмелого «Верь».
Верь. Не раздражайся по пустякам. Прими ее такой, какая есть, а иначе…
И это «иначе» пугало, потому что имело много общего с неопределенностью и опасностью, очень смутной и инстинктивной, что таит в себе сама Глубина. То, о чем не расскажешь вслух – второе дно, – а они и первого достигали с трудом.
Тоже мне, подводные лодки.
Нумачи вздохнула. Попытки представить, как жить дальше с ее «Не ненавижу», причиняли странный дискомфорт. Принять это как есть, означало смириться  с мыслью о том, что все, что они делали до этого, было сплошь притворством. Надуманным. Пустым. Если только упустить из виду, что путь до этой минуты был неимоверно долог, но… необходим.
И естественно ж ей не хотелось, чтобы это произошло так. Непричесанная, неумытая – речь о Нумачи – никто в здравом уме не вышел бы в таком виде на встречу даже с решающим моментом в жизни. Ты наверняка бы попросила его подождать за дверью или сходить помыть такие же, как ты, неумытые апельсины.
Еще и халат кое-как запахнула. Стоит, светит ляжками – красотка, одним словом.
И как такую можно ненавидеть? В смысле по-честному, всей душой. Наверное, можно, потому что подобного чувства облегчения от слов, в которых – черным по белому, прямым текстом, – о том, что все в порядке, ей не доводилось испытывать. То есть, она вполне себе смирилась с чужой ненавистью, и не возникало сомнений в том, что эта неблагодарная, неуместная ненависть ей на всю жизнь. А тут…
Конечно, не так принято реагировать на откровение века, но большего, чем:
– Вот как, – из себя выдавить не смогла. Такие слова подойдут только на случай отступления, если произносящий их собирается в следующую секунду выпрыгнуть в окно. Но так Нумачи не поступит. Она подойдет, сядет, подперев спиной дверь. Смысла в этом ноль, потому что дверь закрыта, но все же так… спокойнее. И потому что так – бок о бок, рядом, сидит до чертиков грустная Уилла. Должно быть, чуть больше грустная, нежели она сама, ну так это дело поправимое.
Даже не утруждаясь поиском ножа, который, естественно не оставят на краешке столика в больничной палате, она впивается в сочную апельсиновую корку ногтями и разрывает, словно пасть льву. Сок радостно течет по пальцам, по рукам, добавляя красок к белизне больничного халата. Можно было бы довольствоваться и этим, но Роука, уже не боясь испачкаться, расправляется с кожурой и отдает уцелевшие дольки, плотно жмущиеся друг к дружке, в руки Второй.
Точно такие же манипуляции она ловко проделывает со вторым апельсином и минуту спустя уже уплетает добычу за обе щеки. И говорит, не прожевав, пытаясь хоть этим разбавить ответную честность:
– Это я не справилась. Потому что повела себя тогда как… как дура.
Очень мягко. Тут «последняя сволота» подошло бы лучше.
– Я не знала. Говорила себе, веди себя как обычно. Что с того, что она – родня? Родственникам скидок не положено, так? – она развела руками, липкими, по локоть в мякоти и апельсиновом соке. – А ты стоишь. Такая вся. Ну, как сейчас. Только с серьгами, – она ущипнула себя за мочку.
– И я такая: да. В семье не без урода. Вот только, – она возила пальцами по щеке, мазнула по губам, распробовав нотки горечи, – Сама уродкой вышла.
Безобразно раскиданные по полу корки походили на лепестки очень экзотической розы. Или на битые стекла. Было сложно решить, на что же все-таки больше.
– Пишешь матери: «Фикус». «Фикус цветёт». А фикуса нет и в помине, как и друзей. Только об этом сложнее сочинить в письме. А тут сестра, значит, на горизонте замаячила. Только отвергла меня сразу, и вечером ты снова сочиняешь бредни про фикус.
Соврала немного. Вечером были слезы, а бредни – только на утро. Два листка бредней, которые потом смяла и выбросила, потому что уж больно похожим вышел фикус на вредную подлодку и совсем не похож на себя прежнего. Даже имя не спасало, больно созвучное промелькнувшему, подобному молнии, в тот вечер – «Уильям».
И тогда она перестала писать письма, пообещав себе, что следующее будет о том, как у них с «сестрой» все хорошо и ладно. А фикус цветет, но уже под окном. И лучше, мамочка, не спрашивай, почему.

Отредактировано Sealion (2016-07-03 10:33:03)

14

Вот так вот. То ли как в жизни, то ли как в сериалах, монотонно-ограниченных на сюжетные развития и всецело одинаковых, похожих друг на друга практически как две капли воды.
От этого вот как-то противно и тошно, потому что хотелось бы, чтобы было не так. Вот только "не так" нужно было создавать раньше. Гораздо-гораздо раньше, чем сейчас.
Но что есть – то есть.

Уилла вспоминает Севастополь и ей одновременно плохо и радостно от того, что в черную, вязкую глубину с ней не спускалась Нумачи. Чтобы она делала, смогла бы принимать такие же практически четкие, не замутненные чувством решения? Бессмысленные вопросы.
Обессилившая от собственных оглушающих откровений, она совсем спокойно сидит, притихшая у двери. Смотрит на Роуку, на апельсины в её руках, чуть двигается в сторону, чтобы места хватило им обеим. Разглаживает мятую ткань сарафана по  ногам, а затем с немой благодарностью принимает в обе руки сочные, истекающие соком апельсиновые дольки. И так же молча их ест, разделяя одну от другой, чувствуя, как по рукам потекло, как капает на платье, но всё это полные пустяки.

– Вообще-то, – произносит она, проглотив сок и облизав губы, вытирая подбородок тыльной стороной ладони, – это я тебе, как сумасшедшая, расхреначила стул и почти выкинула за окно. Как вспоминаю – страшно становится. Обычно меня так только в море накрывало... ну, отчаянно.
Хотя если вспомнить с чего всё началось...  хотя ну его, не стоит. Просто не стоит и лучше все списать на то, что было молодо и зелено. А в этой семье не обошлось без двух уродов: неуравновешенных и откровенно буйных психапаток.

Уилла вытирает о собственное платье липкую от сладкого сока ладонь, поднимает её и, сжав пальцы в кулак, отставляет в сторону мизинец:
– Мир? – детский, полный наивности жест, но иначе у неё уже просто не получится. Львица вздыхает, но добавляет со всей честностью, на которую оказывается способна, – Я не обещаю, что всё сразу станет иначе. Ну... что будет проще, легче или что я не буду злиться и раздражаться по пустякам. Я так долго это делала, что отвыкать придется. Но обещаю больше не делать подножки перед адмиралом, – Уилла подумала и добавила, – любым адмиралом. А ещё не ломать вещи, не бить твои кружки и больше не буду протыкать в тихую твой дурацкий мяч.
С последним она вот совсем зря, наверное. В том смысле, что этот её жест так и оказался не доказанным по факту вины, но раз уж поток откровений начался, то нет смысла останавливаться. Самое время вжать педаль в пол и выдавить всё.
Главное только потом об этом не пожалеть, но Уилла была уверена, что время ошибок и горьких сожалений пришла пора оставить позади.
Хватит. Наворотили дел.

[AVA]http://savepic.ru/8529652.jpg[/AVA]


Вы здесь » Kantai Collection FRPG » Мирное время » [Мирное Время] 09.03.2025 "Апельсины"


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC